Общеизвестно, что одним из первых к проблеме взаимосвязи игры и искусства обращается И. Кант. В своём труде «Критика способности суждения» философ отмечает, что игра и искусство похожи друг на друга и отличаются от серьёзных занятий тем, что свободны от чисто чувственного наслаждения и утилитарного смысла. Так «свобода, пишет Кант, представлена в большей мере в игре, чем при закономерном деле». Равно как и в искусстве, на которое и смотрят как на игру, то есть «как на занятие, которое приятно само по себе».

Надо сказать, что Кант не просто сравнивает игру и искусство, но и использует образ игры для осмысления художественной деятельности человека. В частности, прибегая к таким метафорическим высказываниям как «свободная игра познавательных способностей», «свободная игра способностей представления», игра душевных сил (воображения и разума), Кант подразумевает освобождённое от закостеневших правил и догм отношение к миру, которое и способствует формированию эстетического суждения вкуса и, в конечном счете, ведёт к постижению внерациональных сущностей.

Эстетическое суждение, как утверждает философ, не поддаётся логическому обоснованию. Собственно эстетическим (от греч. aisthetikos — чувствующий, чувственный) суждение у Канта называется «именно потому, что определяющее основание его есть не понятие, а чувство (внутреннее чувство) упомянутой гармонии в игре душевных сил, коль скоро её можно ощущать». Иными словами эстетическое суждение является результатом свободной игры духовных сил человека, который в процессе неутилитарного созерцания объекта, в творческом акте приходит к созданию произведений искусства.

Кантовские рассуждения о связи игры и искусства заложили в европейской философской мысли особую иррационально-духовной традицию понимания задач и сущности художественной деятельности человека. Данный подход подробно будет рассмотрен ниже. Сначала же хотелось бы коснуться тех взглядов, что имели принципиальное отличие от идей, высказанных Кантом. В частности, одним из первых критиков Канта относительно связи феномена игрового со сферой искусства становится И.Г. Гердер. Как известно, Гердер, прежде всего, выступал против прямых аналогий между игрой и искусством, полагая, что это принижает искусство и превращает его «в развлекательную или скучную обезьянью игру». Кроме того, в противовес Канту, который отрицал существование каких-либо объективных правил эстетического вкуса, ибо был убеждён, что суждение вкуса основывается на «неопределённой идее сверхчувственного в нас», Гердер призывал сознательно формировать эстетический вкус на основе познания «законов и аналогий природы» для того, чтобы «пользоваться искусством и наукой о прекрасном не для игры или идолопоклонства, но с радостной серьёзностью для воспитания человека». Выше сказанное позволяет говорить, о рационалистическом и прагматическом подходе Гердера к пониманию сущности и задач искусства.

В ракурсе обозначенной рационалистически-прагматической парадигмы выстраивается концепция игры Г. Спенсера. Следует подчеркнуть, что если Гердер темы игры касается лишь косвенно, то Спенсер уже обращается к данной проблеме непосредственно. В своих теоретических построениях Г. Спенсер указывает на то, что с физиологической точки зрения игра есть расходование избытка сил, упражнение органов. Игра, по его мнению, основана на подражании и представляет собой активность, тождественную художественной деятельности. Однако если в игре находят выражение низшие способности человека, то в эстетической деятельности – высшие. По мысли Спенсера, «деятельности, называемые играми, соединяются с эстетическими деятельностями одной общей им чертой, а именно тем, что ни те, ни другие не помогают сколько-нибудь прямым процессам, служащим для жизни». Указывая на самоценность и отсутствие непосредственной заинтересованности, как в игре, так и в искусстве, Спенсер, однако полагает, что опосредованно они приносят пользу. Игра, как искусственное упражнение сил, «которые вследствие недостатка для них естественного упражнения становятся столь готовыми для разряжения, что ищут выхода в вымышленных деятельностях на место не достающих настоящих деятельностей». То же самое касается и искусства, как высшей формы игры, чья полезность уже заключается в доставляемом им удовольствии, на основании чего Спенсер и отрицает теорию чистого искусства.